И Гунь был из Цзюцзяна. Ночью пришла к нему какая-то дева и легла с ним. Он понимал, что это лиса, но влюбившись в красавицу, молчал, скрывал от людей: не знали об этом даже отец с матерью.

Прошло довольно много времени, и он весь осунулся. Отец с матерью стали допытываться, что за причина такой болезни, и сын сказал им всю правду. Родители пришли в крайнее беспокойство и стали посылать с ним спать то того, то другого по очереди, да еще повсюду развесили талисманы, но так и не могли помешать лисе. Только когда старик отец сам ложился с ним под одеяло, то лиса не приходила. Если же он сменялся и спал кто другой, то она появлялась опять. И Гунь спросил ее, как это понять.

- Все эти обыкновенные вульгарные талисманы, - отвечала лиса, - конечно, не могут меня удержать. Однако для всех ведь существует родственное приличие, а разве можно допустить, чтобы мы с тобой блудили в присутствии отца?

( Читать дальше )

Есть мнение, что Родина там, где говорят на твоём языке. Ерунда это. В Питере была Родина в ростральных колоннах, которые всегда молчат, в тёмных лентах рек, в сиреневом граните, обнимающем Фонтанку. Даже в Литературном Лицее с углублённым изучением иврита, где иностранная речь звучала чаще, чем русская, поскольку почти все учителя приехали из Америки и Израиля - была Родина.

А здесь чужой город. Дома, с автостоянками вместо дворов, съемная квартира, за которую предстоит выкладывать больше половины моего эфемерного заработка. Даже не квартира - отгороженный гипсовой, хлипкой стенкой закуток старого, Бог весть как сохранившегося в центре Герцлии домишки. Правда, с душем и кухонным уголком.

( Читать дальше )

Старая повитуха свесила ноги с постели и протерла кулаками глаза. Яркий, неумолимый свет солнца уже заполнил дом, начертив на полу напротив открытой двери ослепительно-белый прямоугольник. Старуха подвинула ноги в сторону, чтобы солнце не сожгло их, и осторожно попробовала вдохнуть воздух. Она заранее смирилась с мыслью, что сегодня - один из тех дней, когда каждый вздох не столько наполняет легкие кислородом, сколько иссушает их. Стоит только пошевелиться - ну, например, смахнуть со лба непокорную прядь волос, - как пот тут же заструится по спине, собираясь в ложбинке между ягодицами, побежит со лба в щель между грудями, и тогда останется только благодарить Христа Спасителя за то, что он дал человеку брови, которые не дают этой жгучей соленой влаге залить глаза.

Люди звали ее Мамасита или Абуэла - Матушка или Бабушка, - потому что никакие иные прозвища не были в состоянии передать всё уважение и любовь, которые они к ней питали. Ее же настоящего имени никто, включая иногда даже ее саму, уже не помнил, и она несмотря на то, что ни одна ее девичья мечта не сбылась, была довольна жизнью, как только может быть доволен человек, который каждый день был кому-нибудь нужен. У нее никогда не было ни мужа, ни денег, она не умела ни писать, ни читать и ни разу не бывала нигде дальше соседнего городка Домисиано, зато она помогла родиться на свет уже трем поколением детей, ни одного дня в жизни не голодала и не завела ни одного врага..

( Читать дальше )

Я люблю синие сумерки. И я люблю снег, который лежит за окном, как сказочная белая равнина, даже если это всего лишь обычный двор.

В детстве я прятался за шторами, чтобы не пропустить главного: превращения белых крупиц, тающих под ногами, в снежную страну. Но мне никогда не удавалось поймать этот момент, так же, как не удавалось увидеть, как на стуле у кровати в мой день рождения появлялся подарок.

Несколько дней назад я понял, что никто не слушает. Я не смог бы в точности указать момент озарения, но, вкратце, дело было так: сидел я намедни с семейством в ресторане Мартина и Циона, и водил тупым ножом по бифштексу. Цион обосновался на кухне, а импозантный Мартин порхал меж столиков на пуантах, находя дежурную любезность для каждого посетителя. Дойдя до нас, он грузно наклонился надо мной и осведомился: «Надеюсь, все в порядке, господа. Как вам бифштекс?»

«Несъедобный», - ответил я. «Рад это слышать», - Мартин изящно поклонился и направился к следующему столику.

В моей комнате четыре стены. Четыре стены, потолок и пол. Между ними расположены некоторые вещи, как–то: кровать, стол, стул, шкаф и другие. Я сижу на стуле за столом.

Когда мне надоедает сидеть на стуле, я подхожу к окну, за которым идет снег, у самого стекла быстро, вытягиваясь в белые прочерки, а дальше медленно, чем отдаленней от окна, тем медленнее, почти застывая на лету. Движение снега сопровождается журчанием воды в батарее отопления, но можно подумать, что звук текущей воды раздается с улицы и снег уже начинает незаметно таять под своей поверхностью.

I

Ночью, разведя вокруг лагеря костры, они спали в шатрах. А утром -- голодные и злые -- шли дальше. Их было много: кто исчислит песок Иакова и сочтет множество Израиля? И каждый вел с собой скот свой, и жен своих, и детей своих. Было жарко и страшно. И днем было страшнее, чем ночью, потому что днем было светло тем золотым и гладким светом, который в неизменности своей темней ночного мрака.

Было страшно и скучно. Нечего было делать -- только идти и идти. От палящей скуки, от голода, от пустынной тоски, лишь бы чем-нибудь занять свои волосатые руки с тупыми пальцами, -- крали друг у друга утварь, шкуры, скот, женщин и укравших убивали. А потом мстили за убийства и убивали убивших. Не было воды, и было много крови. А впереди была земля, текущая молоком и медом.

Убежать было некуда. Отставшие умирали. И Израиль полз дальше, сзади ползли звери пустыни, а впереди ползло время.